На главнуюО проекте ОтзывыФорум

Как погиб и где похоронен генерал Лизюков?

Лизюков А.И.
Лизюков А.И.

Вопрос о гибели и захоронении генерала Лизюкова волнует исследователей уже не одно десятилетие. Когда в студенческие годы я заинтересовался темой боевых действий под Воронежом в годы Великой Отечественной войны и начинал собирать материалы о боях лета 1942 года, доступные тогда источники и литература о гибели генерала Лизюкова сообщали глухо и представляли примерно следующую картину событий: обескураженный неудачей наступления, генерал сам сел в танк и лично пошёл в атаку, в которой и погиб... В военной энциклопедии я нашёл дату гибели Александра Ильича Лизюкова – 25 июля 1942 года. За датой гибели в тексте следовала странная формулировка «близ села Медвежье» , из которой нельзя было однозначно понять: погиб генерал близ села Медвежье или же похоронен там.

Другие источники были мне тогда, студенту советской эпохи, недоступны и я принял на веру официальные данные уважаемой энциклопедии. Но ещё в то время в результате исследовательской работы и многочисленных походов по местам боёв, где мне часто доводилось беседовать с местными жителями, я серьёзно усомнился в том, что в июле 1942 года генерал Лизюков действительно мог быть похоронен в Медвежье. Основанием для такого вывода могли быть простые логические рассуждения.

Село Медвежье находилось тогда в тылу немецких войск в 15 километрах от линии фронта и было трудно представить себе, чтобы погибшего на передовой генерала возможно было бы похоронить в немецком тылу. Из разговоров с местными жителями я узнавал самые разные, порой невероятные версии о гибели и месте захоронения генерала Лизюкова, перечислять которые сейчас не имеет смысла. Из всего услышанного тогда я пришёл к выводу, что, скорее всего, генерал Лизюков был похоронен в селе Большая Верейка, но могила его странным образом затерялась…

Шло время, я продолжал заниматься исследовательской работой и собирал всё больше материалов по интересующей меня теме. И все эти годы мне не давал покоя один из главных для меня вопросов: что случилось с 5 танковой армией и генералом Лизюковым? Я понимал, что изданная к тому времени литература мемуарного и исторического характера не даёт полной ясности в этом вопросе, а некоторые авторы, вероятно, грешат против истины, поэтому узнать, что же было на самом деле, я смогу, работая с архивными документами. Сопоставляя эти документы с опубликованными ранее работами других авторов, можно, на мой взгляд, наиболее полно и основательно судить о том, где же всё-таки могут быть останки генерала Лизюкова.

Начнём с обстоятельств гибели Александра Ильича Лизюкова. В нашей мемуарной литературе по этому вопросу существует самый настоящий разнобой. Попробуем выяснить, где же истина. Чтобы лучше понять суть разногласий и противоречий, надо сказать о том, что выяснение судьбы генерала Лизюкова проходило летом 1942 года в определённой хронологической последовательности, чего не знали или не учитывали авторы послевоенных публикаций, а это, в свою очередь, и привело к неясностям и даже искажениям в этом вопросе. Следует помнить, что в конце июля и начале августа 1942 вопрос о судьбе генерала Лизюкова во многом был нерешённой загадкой.

Фактически, для штаба 2 ТК, равно как и для штаба Брянского фронта, командир 2 танкового корпуса генерал-майор Лизюков 23 июля 1942 не погиб, а пропал без вести. К этому времени он уже не был командующим 5 танковой армии, которая была расформирована 5 днями раньше, но для большинства бойцов и командиров, воевавших тогда на этом участке фронта, этот факт оставался неизвестен, и они по-прежнему считали Лизюкова командующим армии.

Что же произошло 23 июля 1942 года?

Рано утром в тот день генерал-майор Лизюков вернулся в корпус от командующего опергруппой Брянского фронта генерал-лейтенанта Чибисова. Наступление корпуса проходило неудачно, Чибисов в категорической и грубой форме требовал продвижения вперёд, не желая слушать объяснения Лизюкова. После тяжёлого разговора ( есть основания полагать, что в их отношениях были элементы личной неприязни) и полученного приказа лично возглавить наступление, Лизюков приказал командиру 27 тбр. быстрее выдвигать бригаду вперёд, сказал, что пойдёт следом, и на приготовленном ему танке «КВ» 27 тбр. выехал вместе с полковым комиссаром Ассоровым из Большой Верейки.

В штабе корпуса не знали, что командир корпуса пошёл разыскивать ушедшую в прорыв сутки назад 148 танковую бригаду, от которой не поступило за всё это время никаких известий. Поэтому отсутствие командира корпуса в штабе в течение всего дня 23 июля не вызвало у штабных работников серьёзной тревоги: Лизюков, полагали они, находится в боевых порядках корпуса и руководит боем с передового КП.

О том, что командир корпуса так и не вернулся назад, в штабе 2 ТК. стало известно только в ночь на 24 июля. Запросы в бригады не дали результатов, там тоже не знали где может находиться Лизюков. Командир 27 тбр., который по приказу Лизюкова подготовил ему танк «КВ», только в два часа ночи узнал о том, что командир корпуса не возвратился. В ночь на 24 июля мелкими группами и в одиночку на боевые порядки наших войск стали выходить с немецкой стороны оставшиеся в живых танкисты 148 тбр. Их танки были подбиты и сожжены, а они едва выбрались назад из прорыва, который, по сути, стал для бригады окружением. Но в последнем отчаянном бою никто из них также не видел Лизюкова. Значит, командир 2 ТК так и не добрался до 148 тбр.

На рассвете 24 июля командир 27 тбр. послал на разведку два лёгких танка Т-60, которые должны были пройти по предполагаемому маршруту командира корпуса в поисках танка «КВ», но из-за сильного огня вражеской артиллерии танки вперёд продвинуться не смогли и вскоре вернулись назад ни с чем. Лизюкова нигде не было, и в штабе корпуса не знали, что и думать. Растерянность всё больше сменялась тревогой, но, по-прежнему, никакой информации, которая как-либо могла прояснить судьбу пропавшего командира, в штабе корпуса не было. О том, что случилось с командиром корпуса, в штабе 2 ТК не знали в течение, по крайней мере, нескольких суток. Основанием для такого утверждения является то, что в докладе, представленном 2 августа 1942 года, заместитель командующего войсками Брянского фронта по АБТБ полковник Сухоручкин писал:

«Генерал-майор ЛИЗЮКОВ после выхода 27 тбр. в 9 утра 23 июля из <села>Большая Верейка на танке «КВ» пошёл за ней и больше его никто не видел. Предполагаю, что когда 27 тбр. повернула в рощу у выс. 188,5, генерал-майор ЛИЗЮКОВ прошёл на своём танке дальше на юг.»

Район Лебяжьего и высоты 188,5 на карте 1939 года
Бол. Верейка, Лебяжье, Каверье и высота 188,5 на карте 1939 года

И больше ни слова о судьбе командира 2 ТК. Как видим, полковник Сухоручкин даже 2 августа не мог сказать ничего определённого о том, что случилось с Лизюковым.

Судя по всему, первое донесение, которое неожиданно приоткрыло завесу тайны над судьбой генерала Лизюкова, пришло из 26 тбр. 2 ТК. Военфельдшер бригады Муссоров доложил своему командованию о том, что в медсанвзвод бригады несколько дней назад поступил раненый из другой бригады, со слов которого выходило, что генерал-майор Лизюков погиб. Выяснилось, что поступивший раненый был старшим сержантом Мамаевым Сергеем Николаевичем, который рассказал, что он младший механик-водитель 27 тбр. и 23 июля 1942 года находился в танке «КВ» вместе с генералом Лизюковым и полковым комиссаром Ассоровым, когда танк был подбит, а генерал убит.

Но опросить Мамаева лично не удалось, поскольку он, после первичной обработки осколочного и пулевого ранений, был отправлен в госпиталь. Поэтому обо всех деталях случившегося стало известно от военфельдшера Муссорова, который пересказал то, что сообщил ему Мамаев. Уже с его слов и был составлен письменный доклад.

Из рассказа Муссорова выходило, будто танк «КВ», в котором находился Мамаев вместе с генералом Лизюковым, был неожиданно обстрелян из противотанковых орудий и подбит, при этом Лизюков был или тяжело ранен или сразу убит. От попадания снаряда в танке погиб старший механик водитель, а стрелок радист был убит немецким автоматчиком, как только выбрался из танка. Сам Мамаев также вылез из танка, был дважды ранен, но всё же успел забиться в высокую рожь, и поэтому остался в живых. Притаившись там, он своими глазами видел то, что произошло дальше. Немецкие автоматчики залезли в танк, срезали у генерала планшет, достали оттуда бумаги и рассматривали их…

Кстати, из услышанного рассказа было неясно, что же случилось с полковым комиссаром Ассоровым, поскольку о нём военфельдшер Муссоров не сказал ни слова. В силу того, что сам Муссоров лично не видел всего произошедшего, а всего лишь пересказал услышанное им, ему нельзя было задать какие-либо дополнительные вопросы, а потому все обстоятельства исчезновения Лизюкова так и остались не выясненными.

Командиры из штаба корпуса оказались в затруднительном положении: насколько достоверным можно было считать сообщение военфельдшера Муссорова? Является ли оно достаточным основанием для того, чтобы утверждать, что генерал-майор Лизюков погиб? Но приходилось исходить только из услышанного ими рассказа, поскольку никаких других сведений о судьбе пропавшего Лизюкова они не имели. Танк его не был обнаружен, тело не было найдено, и никто другой из членов экипажа, кроме раненого Мамаева, не вернулся назад.

24 и 25 июля, в те самые дни, когда ещё был шанс попытаться обследовать поле боя в поисках пропавшего генерала, на участке наступления 2 танкового корпуса шли тяжёлые бои, бригады корпуса не могли пробиться вперёд, жестокие бомбёжки и губительный огонь немецкой противотанковой артиллерии парализовали всякое движение в районе операции. Силы корпуса таяли, наступление заглохло, войска выдохлись. Кроме того, 24 июля на соседнем участке противник нанёс сильный контрудар и большой группой танков с мотопехотой вышел на фланг и тыл нашей ударной группировки. Наступление войск оперативной группы Брянского фронта было сорвано, а для 1 и 2 танковых корпусов возникла реальная угроза окружения. Бригады 2 ТК. спешно отошли на 10-15 километров в тыл, и поле боя было оставлено противнику.

Тем временем расследование чрезвычайного происшествия вышло за рамки штаба 2 танкового корпуса и перешло под контроль автобронетанкового отдела штаба Брянского фронта. Было проведено тщательное изучение всех обстоятельств случившегося, но главного - организовать подробное обследование мест боёв – сделать было уже невозможно: линия фронта прошла по реке Сухая Верейка, и район наступления корпуса 21-23 июля оказался в немецком тылу. Однако проводимое штабом Брянского фронта расследование дало свои результаты.

Из штаба 1 танкового корпуса поступило сообщение о том, что во время боёв южнее Большой Верейки разведчики 1 ТК обнаружили на поле боя подбитый танк КВ. Они подошли к нему, но внутрь танка не заглядывали. Разведчики рассказали, что видели свисающее из башни тело мёртвого танкиста с 4 прямоугольниками в петлицах…

Это уже говорило о многом: четыре прямоугольника означали полкового комиссара, которым мог быть только пропавший без вести полковой комиссар Ассоров… Значит с большой долей вероятности можно было утверждать, что разведчики видели в тот день именно тот самый КВ, на котором в то злополучное утро отправился из Большой Верейки и сам Лизюков.

Дальнейшее же сообщение разведчиков 1 ТК могло быть, пожалуй, наиболее веским основанием для того, чтобы утверждать, что командир 2 ТК. генерал-майор Лизюков погиб. Приблизительно в ста метрах от танка, во ржи, они обнаружили, как написано в документе, «труп красноармейца». В кармане комбинезона погибшего была найдена вещевая книжка на имя Лизюкова…

Судя по имеющимся в архиве документам, лицам, проводившим расследование обстоятельств исчезновения генерала Лизюкова, стало известно об этих свидетельствах только к 1-2 августа 1942 года. Никаких достоверных данных о том, где был захоронен генерал Лизюков, в штабе Брянского фронта на начало августа не было. Более того, полученные в ходе расследования материалы не давали и каких либо оснований считать, что тело командира 2 танкового корпуса вообще было предано земле. Со слов людей, слышавших рассказ единственного очевидца, а также на основании показаний разведчиков 1 ТК выходило только, что генерал Лизюков погиб. Но возможно ли было утверждать это с полной уверенностью?

Действительно, если подходить к этому вопросу исключительно с точки зрения формальной логики и принимать во внимание только факты, то надо признать, что бесспорных доказательств гибели Лизюкова у полковника Сухоручкина не было. В силу того, что голова погибшего была раздавлена, провести зрительное опознание трупа было невозможно. Поэтому единственным основанием для предположения о том, что найденный в поле мёртвый «красноармеец» был на самом деле генералом Лизюковым, являлась вещевая книжка, найденная в кармане убитого. Но насколько веским можно было считать такое основание?

Анализируя документы и размышляя над известными нам сегодня фактами, нельзя не заметить возникающих при этом вопросов, на которые сегодня трудно дать однозначный ответ. Попробуем разобраться в существующих противоречиях и неясностях.

В докладе полковника Сухоручкина было написано, что разведчики из 1 танкового корпуса обнаружили вещевую книжку Лизюкова на трупе красноармейца. Вряд ли возможно говорить здесь об ошибочной формулировке в тексте доклада, предполагая, что его автор попросту использовал наиболее общий термин для обозначения военнослужащего Красной армии. Скорее всего вывод о том, что найденный труп – это труп красноармейца был сделан разведчиками. Но почему они решили, что погибший был красноармейцем? Утверждать это они могли, исходя только из внешнего вида, обмундирования погибшего.

Известно, что Лизюков надевал комбинезон и простые сапоги, когда садился в танк, что и было в тот день, когда он собирался пробиться на соединение с ушедшей в прорыв бригадой. Поэтому естественно, что наши разведчики увидели на убитом не генеральский китель, а комбинезон без знаков различия. Но… вряд ли можно предположить, что, садясь в танк, Лизюков надел комбинезон на голое тело или на нижнее бельё. Скорее всего, он надел комбинезон поверх полевой формы, на которой были знаки различия.

В этом случае, разведчики легко бы установили звание убитого, стоило им всего лишь расстегнуть комбинезон и взглянуть на петлицы. Вспомним, разведчики заметили у свисавшего из башни танка убитого танкиста 4 прямоугольника в петлицах, что позволило установить, что это был полковой комиссар Ассоров. Представляется маловероятным, чтобы, найдя у убитого «красноармейца» вещевую книжку Лизюкова, разведчики не осмотрели бы обнаруженный ими труп подробнее и не установили бы воинского звания погибшего по знакам различия. Но иного подтверждения личности и звания убитого, кроме как по вещевой книжке, разведчики не сообщили. Из этого можно сделать вывод, что они не нашли на одежде убитого каких-либо знаков различия, поскольку их не было. Почему?

Генерал-майор Лизюков был награждён золотой звездой Героя Советского Союза и другими наградами, которые должны были быть на его полевой гимнастёрке. Если предположить, что, садясь в танк, он надел комбинезон поверх неё, то после гибели награды генерала можно было бы обнаружить под комбинезоном. Но так же как и о знаках различия, разведчики ни словом не обмолвились о каких-либо наградах, найденных ими на теле убитого. Значит наград тоже не было. Исходя из всего этого, следует говорить только о двух возможных версиях случившегося.

Версия первая: найденный труп не был трупом генерала Лизюкова и в действительности был трупом убитого красноармейца. Но тогда опять возникает вопрос: каким образом у красноармейца оказалась вещевая книжка на имя Лизюкова?

Версия вторая: разведчики на самом деле нашли тело убитого генерала, но на его одежде не было никаких признаков, позволявших, по крайней мере, сказать, что погибший был из числа лиц комначсостава. Почему?

Думаю, что одним из объяснений этому было бы следующее. После гибели Лизюкова немецкие солдаты срезали с его гимнастёрки все награды, равно как и знаки различия. Поэтому наши разведчики и не обнаружили их под комбинезоном генерала.

Но и тут остаётся вопрос. Даже если все награды и знаки различия были бы срезаны немцами сама гимнастёрка все же оставалась бы под комбинезоном… Думаю, разведчики отличили бы красноармейскую гимнастёрку от комсоставовской…

Ветеран войны из Воронежа А.П Шингарёв в беседе со мной сразу заявил:

«По одному обмундированию, пусть даже без знаков различия, я бы сразу отличил красноармеец это или офицер.»

Значит гимнастёрки под комбинезоном тоже не было? Тогда следует допустить, что солдаты противника не стали срезать знаки различия и награды, а попросту вообще сняли гимнастёрку с убитого вместе со всеми наградами и унесли с собой?

К сожалению, в который раз перечитывая скупые строки донесения, обо всём этом сейчас можно только догадываться. Конечно военные документы являются в нашем поиске важнейшим источником, но, увы, у этого источника ничего не спросишь…

На все эти вопросы могли бы ответить только разведчики, обнаружившие труп, но по горячим следам событий их не опросили или же не посчитали нужным записывать всего того, что они рассказали, и интересующие нас сейчас детали так и остались не выясненными. А потом было три долгих года войны, после которой прошло ещё 60 лет, и вряд ли теперь можно рассчитывать на то, что мы когда-нибудь узнаем, почему разведчики приняли найденного ими убитого за красноармейца.

В заключение, пожалуй, надо сказать ещё об одном странном обстоятельстве, объяснить которое тоже не просто. Согласно рассказу Мамаева генерал Лизюков был убит или тяжело ранен ещё в танке. Он так и остался там, потому, что позже Мамаев видел, как немецкие автоматчики забрались в танк и срезали у генерала планшетку с документами и картами. Поэтому утверждение о том, что после попадания снаряда в танк Лизюков остался невредим, выбрался из танка и был убит уже после этого, противоречит рассказу Мамаева. Но если это так, то каким образом труп Лизюкова оказался в 100 метрах от танка, когда его обнаружили разведчики из 1 ТК? Кто-то тащил убитого, а потом бросил?

Если это так, то, возможно, это были те самые немецкие автоматчики, которые залезли в танк и по знакам различия, наградам и документам поняли, что перед ними важный русский офицер, после чего решили доставить его труп своему командованию. Но, протащив убитого около сотни метров, решили бросить его и в качестве доказательства своей победы захватить с собой генеральский китель с наградами и найденные у него документы.

Можно предположить также, что в результате попадания снаряда в танк, Лизюков был не убит, а только тяжело ранен, потерял сознание, и солдаты противника посчитали, что он убит, когда срезали с него планшетку. Позже генерал пришёл в себя и сумел выбраться из танка и проползти около 100 метров, после чего наступила смерть.

Но ползти с раздавленной головой невозможно, значит ранение такой тяжести он мог получить только на том месте, где его обнаружили в поле. Однако разведчики не сообщили о каких-либо других повреждениях, обнаруженных ими на трупе, из чего следует, что единственным ранением найденного неподалёку от танка красноармейца и было не совместимое с жизнью повреждение головы.

Но может быть разведчики внимательно и не осматривали найденного ими убитого и, увидев раздавленную голову, не обратили внимания на другие ранения? Вопросы остаются…

Думаю, что в июле, августе 1942 года при тщательном анализе всех обстоятельств исчезновения командира 2 ТК. у некоторых работников особого отдела возникли определённые сомнения, если не сказать подозрения…

Теоретически вполне можно было допустить, что обнаруженный разведчиками труп в комбинезоне без знаков различия не был трупом генерала Лизюкова, а вещевая книжка на его имя была специально оставлена в комбинезоне, чтобы нашедшие её пришли к выводу о гибели генерала. А что, если это ловко сработанная инсценировка с целью сбить с толку следствие?

Некоторые из этих сомнений вполне можно понять и сегодня, если подходить к случившемуся с той долей неверия и подозрительности, которые расцвели в нашей стране пышным цветом ещё в предвоенное время и, тем более, стали неотъемлемой частью времени военного. Наибольшие опасения в те дни, пожалуй, вызвало не предположение о гибели Лизюкова, а о том, что он попал в плен…

Более того, у работников особых отделов, призванных неутомимо искать и выявлять вражеских шпионов, всевозможных контреволюционных элементов и предателей в частях Красной Армии ( чем надо было постоянно показывать нужность своей работы) факт исчезновения командира части должен был вызвать пристальный интерес и вполне мог привести к расследованию, где главным был бы вопрос: а не мог ли пропавший без вести командир перейти к врагу?

Несомненно, что в силу особого рода своей деятельности начальник особого отдела корпуса, а также работники особого отдела Брянского фронта не могли не рассматривать и такую возможность. Попробуем проанализировать какими соображениями могли они руководствоваться при возможном разбирательстве дела о пропавшем генерале по линии их ведомства, и насколько вескими могли быть их основания считать, что «в этом деле не всё ясно»

Генерал Лизюков исчез в самую тяжёлую и трагическую для него пору. Командир 2 танкового корпуса, герой Советского союза к концу июля 1942 года был, по сути, в самой настоящей опале. Наступление 5 танковой армии, которой он командовал, и на которую в Ставке возлагали такие большие надежды, завершилось неудачей. Армию расформировали, а Лизюкова с понижением перевели на должность командира танкового корпуса. Для многих было очевидным то, что в срыве операции по разгрому Воронежской группировки врага обвинят в первую очередь командующего 5 танковой армии.

Ледяная директива Ставки о неудовлетворительных действиях 5 танковой армии , не выполненный личный приказ вождя взять Землянск и последовавшее за тем отчуждение и пустота, возникшие вокруг Лизюкова, косвенно говорили о том, что в самое ближайшее время по действиям командующего армии наверху могут быть сделаны самые нелицеприятные выводы с последствиями, которые могут дорого обойтись бывшему командарму.

На уровне фронта такие выводы были уже сделаны. Политработники штаба Брянского фронта, посланные «усилить» армию, доносили о многочисленных безобразиях в ходе организации наступления, начальник штаба фронта разочарованно сообщал в телеграфных переговорах о не боевых настроениях в частях тов. Лизюкова, наконец сам командующий войсками фронта выехал в 5 танковую армию и при личной встрече с командармом при всех громогласно обвинил его в трусости…

Но вот армию расформировали, и в спешно образованной оперативной группе Брянского фронта бывший командарм, а ныне всего лишь командир корпуса, опять увидел в своём непосредственном начальнике того же самого человека, который уже однажды оскорбительно бросил ему:

«Это называется трусостью, товарищ Лизюков!»

Какие выводы из всего этого можно было сделать? Какие чувства мог испытывать Лизюков к своему непосредственному начальнику? А, может быть, к нему у него сформировалась глубокая личная неприязнь?

И вот новое наступление под началом того же грозного командующего и…новая неудача…Причём выходило, что корпус не только не выполнил поставленную перед ним задачу, но и из двух танковых корпусов действовал наихудшим образом, а в руководстве подчинёнными частями командованием корпуса был допущен ряд вопиющих безобразий! За это виновных следовало привлечь к ответственности, и, в первую очередь, отвечать должен был командир корпуса…

К тому же в его биографии была одна очень специфическая деталь, которая сразу приобретала особенное значение после исчезновения генерала: Лизюков в пору предвоенных чисток армии от «вредителей и шпионов» был арестован органами… И пусть его выпустили, но ведь за что то же его взяли тогда…А может быть с тех пор он затаил обиду на Советскую власть и только ждал удобного момента? Так значит, исходя из всего этого, возможно было бы допустить, что у бывшего командующего армией с не совсем чистым прошлым и подмоченной репутацией в настоящем, к тому же пониженного в должности и, вероятно, затаившего личную обиду имелись основания для того, чтобы оказаться у врага?

Исходя из известных нам сегодня документов и свидетельств, можно с большой степенью вероятности утверждать, что такого поворота в деле Лизюкова определённые работники из «особых» органов не исключали. Утверждения о гибели опального генерала «со слов очевидцев» не воспринимались ими как весомые доказательства его гибели.

Между тем, расследование, проведённое штабом Брянского фронта, завершилось выводом о гибели Лизюкова. Полковник Сухоручкин, подготовивший в августе 1942 года докладную записку на имя зам.наркома ССР тов. Федоренко ( равно как и военному совету Брянского фронта), однозначно написал в её начале: «Расследовав причины гибели командира 2 ТК героя Советского Союза гвардии генерал-майора ЛИЗЮКОВА, (подчёркнуто мной. И.С.) установил…»

Но, похоже, не все согласились с выводами полковника Сухоручкина. Вопрос о судьбе Лизюкова, будучи формально как бы решённым, фактически оставался не решённым ещё долгое время. Более того, Верховный главнокомандующий, известный своей подозрительностью и недоверием даже к самому своему ближайшему окружению, вероятно, так до конца и не поверил в безупречность и честность генерала Лизюкова.

Фронтовой журналист А. Кривицкий приводит в своей книге описание сцены, произошедшей между Сталиным и одним «крупным военным », вызванным в Ставку вскоре после гибели Лизюкова. Кривицкий, писавший об этом в середине шестидесятых годов, по тем или иным причинам не раскрывает имени этого «крупного военного», но почти наверняка можно заключить, что это был командир 1 танкового корпуса М.Е.Катуков. В книге самого Катукова довольно подробно описана встреча со Сталиным в сентябре 1942 года. Сопоставляя эти два описания, по многим косвенным признакам можно сказать, что речь в обеих книгах идёт о разговоре Сталина и Катукова 17 сентября 1942 года, о содержании которого А Кривицкий узнал уже после войны из личных бесед с Катуковым.

Обратимся к книге А. Кривицкого.

«У длинного стола, ссутулившись, стоял Сталин, курил трубку. Военный доложил о себе. Сталин, словно не замечая его, начал медленно и молча ходить вокруг стола. Ковровая дорожка скрадывала его шаги. Он сделал три шага в одну сторону и возвращался назад. Три шага в одну, три – в другую, всего шесть, потом так же медленно, не останавливаясь, прошёл почти до противоположной стены и оттуда, не оборачиваясь, спросил глуховатым голосом:
- Лизюков у немцев? Перебежал?
Этот голос донёсся издалека, словно из другого, непостижимого мира, и, перелетев огромное пространство, холодными звуками – каждым отдельно – мучительно впился в сознание военного. Тот похолодел, почувствовал, как что-то тяжёлое привалило к сердцу, не давая дышать.
- Почему не отвечаешь?
И тогда, преодолевая тоску и удушье, словно выбираясь из узкого каменного мешка, военный ответил и сам удивился и внутренне ахнул тому, как твёрдо, словно о железо, прозвучали его слова:
-Товарищ народный комиссар, генерал-майора Лизюкова я знал хорошо. Он был верным сыном народа, преданным партии и вам лично.»

Что ж, не зная всех обстоятельств этого не простого, судя по вопросу Сталина, дела, Катуков, тем не менее, не стал осторожничать, а прямо заявил, что верит в честность известного ему командира. Такой ответ вызывает уважение.

Как пишет Кривицкий:

«Все, кто знали Александра Ильича Лизюкова, любили и верили ему. Не верил только один человек.»

Сам же Катуков в своей книге об интересующем нас моменте разговора написал уклончиво, сказав лишь, что:

… «выдержав большую паузу, Верховный назвал нескольких генералов и спросил, знаю ли я их. С большинством из названных я не был знаком и на фронте не встречал. А те немногие, которых я знал, были настоящие боевые военачальники и заслуживали только доброго слова.»

Вот так. Ни слова о Лизюкове. Правда, не забудем о том важном обстоятельстве, что книга Кривицкого вышла в 1964 году, на излёте Хрущёвской оттепели, когда ещё можно было за вычетом не названного прямо «крупного военного» написать о таком разговоре. В резко «похолодавшие» семидесятые об этом уже не могло быть и речи. Вот и остаётся доискиваться правды, как в детективе, сопоставляя и сравнивая одно с другим и читая между строчек…

Книга М.Е. Катукова «На острие главного удара» была опубликована в 1974 году. С её появлением читатели, заинтересованные судьбой Лизюкова, неожиданно получили ясный ответ на не простой вопрос о том, что же случилось с этим генералом. Бывший командир 1 ТК представил читателям драматическую и героическую картину гибели Лизюкова и последующих за этим событий, подчеркнув при этом свои решительные действия и важную роль соединения, которым он командовал. Через 30 с лишним лет после гибели Лизюкова он описывал произошедшее так:

«25 июля 1942 года Лизюков сел в танк и сам повёл боевые машины в атаку, намереваясь пробить брешь в обороне противника у села Сухая Верейка и вывести танковую бригаду из окружения. Одновременно пошла в атаку 1 гвардейская танковая бригада 1 танкового корпуса… (привожу текст с некоторыми сокращениями. И.С.) С волнением следил я со своего КП за этой атакой…Танк, в котором находился Лизюков, вырвался далеко вперёд. Но вдруг он словно споткнулся о невидимую преграду и неподвижно замер прямо перед гитлеровскими окопами. Вокруг него рвались снаряды, перекрещивались пунктиры трассирующих пуль. Танк не двигался. Теперь уже не оставалось сомнений, что он подбит. Между тем другие машины, не добившись успеха, отстреливаясь, отошли назад. Танк командира остался один на территории, занятой гитлеровцами. Прошу соединить меня с командиром 1 гвардейской бригады В.М.Гореловым.
-Организуйте частную контратаку! Вышлите вперёд группу машин, прикройте их огнём, отвлеките внимание врага. Во что бы то ни стало эвакуируйте лизюковский танк с поля боя.

Вскоре небольшой танковой группе под прикрытием огня удалось приблизиться к окопам противника. Одна из машин взяла на буксир танк Лизюкова и вытащила его из-под огня. Подробности гибели Лизюкова стали известны из рассказа раненого механика-водителя, который благополучно выбрался в тыл.»

Далее следует общеизвестное описание, кроме следующей детали:

«Лизюков благополучно выбрался из танка, но не успел ступить и шага, как рядом разорвался снаряд…(подчёркнуто мной. И.С.)

Тело Лизюкова было доставлено в тыл. С болью в сердце похоронили товарищи отважного генерала на кладбище близ села Сухая Верейка»

Казалось бы, всё ясно, и вопросы больше задавать не о чем. Так думал и я, когда читал книгу Катукова в студенчестве. Но после многолетних поисков, изучения множества архивных документов и тщательного сопоставления различных источников я пришёл к выводу, что это не так. Внимательно проанализируем приведённый выше отрывок и сравним его с известными нам документами.

Начнём с того, что Лизюков погиб не 25 июля, как утверждает Катуков, а 23. (вероятно, день 25 июля назван в книге для соответствия со статьёй в военной энциклопедии, где утверждается, что Лизюков погиб в бою 25.7.42 г.) Соответственно, видеть атаки Лизюкова 25 июля Катуков никак не мог. Но предположим, что Катуков всего лишь перепутал дату, а всё остальное описано верно, и он своими глазами видел, что танк Лизюкова был подбит в атаке. Почему же тогда в штабе 2 ТК не знали об этом факте в течение, по крайней мере, нескольких дней? Невозможно представить себе, чтобы во время безуспешных поисков пропавшего неизвестно куда командира танкового корпуса Катуков промолчал и не рассказал бы об увиденном им последнем бое Лизюкова. Однако в материалах расследования полковника Сухоручкина нет даже малейшего упоминания о том, что командир 1 ТК своими глазами видел, что танк Лизюкова был подбит в бою. ( Кстати, с НП 1 ТК, который находился где-то на высотах северного берега реки Сухая Верейка, Катуков просто не мог видеть как был подбит танк Лизюкова, потому, что участок поля, где это произошло, вообще не просматривается отсюда. Я убедился в этом лично в ходе специальной поездки в район Большой Верейки, на место последнего боя и гибели генерала Лизюкова. И.С.)

В докладе Сухоручкина были тщательно собраны даже самые малозначительные показания, опрошены люди, которые могли свидетельствовать лишь только косвенно, со слов других очевидцев, использованы выводы, основанные на догадках и предположениях. Казалось бы, о том, что видел и сообщил Катуков (а ведь он, судя по описанному им в книге эпизоду, был одним из самых важных свидетелей) Сухоручкин написал бы в своём докладе в первую очередь. Но… никаких свидетельств Катукова в материалах расследования штаба Брянского фронта вообще нет. Более того, в докладе ни разу даже не упоминается его имz

Исходя из материалов расследования, можно сделать однозначный вывод о том, что после выхода из Большой Верейки утром 23 июля танк Лизюкова никто не видел и о местонахождении его не знал, поскольку КВ командира корпуса ушёл вперёд один, без сопровождения каких-либо других машин. Поэтому яркая картина боя, описанная Катуковым, где танк Лизюкова шёл в атаку впереди других танков, противоречит фактам. Ничего не сказано в докладе Сухоручкина и о том, что подбитый танк Лизюкова был когда-либо эвакуирован с поля боя. ( согласно А. Кривицкому, танк Лизюкова был обнаружен только ночью).

Ни в документах 1 гв. тбр., ни в документах 1 ТК я ни разу не встретил какого-либо упоминания о том, что в ходе боевых действий были предприняты меры по спасению генерала Лизюкова, для чего танкисты 1 гв. тбр. пробились к подбитому «КВ» и эвакуировали его с поля боя.

Катуков утверждает, что генерал Лизюков был похоронен со всеми воинскими почестями на кладбище близ села Сухая Верейка. Но такого села нет! Очевидно, Катуков хорошо запомнил это название после боёв на реке Сухой Верейке, но через 30 с лишним лет после войны забыл, что села с таким же названием не было и, понадеявшись на память и не перепроверив воспоминания документами, ввёл читателя в заблуждение. Может быть местные жители и называли Сухой Верейкой часть села Лебяжье, но при ведении боевых действий Катуков пользовался не подсказками колхозников, а военной картой, на которой деревни с таким названием не было. К востоку от Лебяжьего на топографической карте 1941 года были обозначены Малая Верейка ( второе название Сиверцево) и Большая Верейка. Ни там, ни там могилы генерала Лизюкова, похороненного, по утверждению Катукова, на кладбище «со всеми воинскими почестями» (что, очевидно, подразумевает соответствующее убранство могилы генерала и установление хотя бы какого-то обелиска), не было и нет.

Наконец, встреча со Сталиным 17 сентября 1942 года. Вспомним, Верховный главнокомандующий после многозначительной паузы подозрительно спрашивает, не перебежал ли Лизюков к немцам, и Катуков… нет, он не говорит о том, что своими глазами видел, как подбили танк Лизюкова, что он знает, как погиб и где похоронен командир 2 танкового корпуса, но…холодея, с тяжёлым сердцем отвечает всего лишь то, что…он знал Лизюкова хорошо, что тот был верным сыном народа, преданным партии и Сталину лично. Какой общий и неконкретный ответ! Отчего бы вместо этого Катукову не рассказать всё то, что он написал через много лет в своей книге? Ведь тогда, в сентябре 1942 года, он должен был помнить обстоятельства гибели Лизюкова гораздо лучше, чем через 30 лет! Ответ, я думаю, очевиден: так мог отвечать только тот, кто ничего более конкретного сказать не мог или не решался…

Я далёк от мысли считать, что уважаемый маршал хотел сознательно исказить историческую правду. Скорее всего, дело здесь в несовершенстве человеческой памяти и ( или) в излишней ретивости его литературных консультантов. Однако, исходя из архивных документов и анализа других источников, можно утверждать, что нарисованная Катуковым сцена гибели Лизюкова вымышлена и является послевоенной реконструкцией событий, свидетелем которых Катуков не был.

Но почему же всё таки Сталин так подозрительно спрашивал у Катукова не перебежал ли Лизюков к немцам? Тут, пожалуй, надо сказать о самой, на мой взгляд, важной причине таких подозрений вождя, который, как видим, не верил в выводы официального расследования штаба Брянского фронта о гибели Лизюкова. Не забудем, что разговор с Катуковым происходил в середине сентября 1942 года. К этому времени стало известно, что бывший командующий 2 ударной армией генерал-лейтенант Власов оказался в плену у немцев. Листовки с фотографиями пленного Власова засыпали окопы наших войск, но самыми шокирующими были донесения о том, что Власов встал на путь сотрудничества с врагом.

12 сентября 1942 года он выступил с воззванием о начале совместной с немцами борьбы за новую Россию и вскоре об этом доложили Сталину. ( Не случайно 17 сентября Сталин спрашивал Катукова о «нескольких генералах». Он, вероятно, спросил Катукова и о Власове… И.С.) Для Верховного главнокомандующего это был болезненный удар: один из его лучших генералов изменил ему и открыто перешёл на службу к немцам.

И вот тут исчезновение Лизюкова, да ещё и при невыясненных до конца обстоятельствах сразу стало подозрительным. Вспомнилось, что зимой 1942 года в пору, когда Власов командовал 20 армией, Лизюков был никем иным, как его заместителем. Теперь их недавняя совместная служба бросила на Лизюкова длинную тень, поскольку для Сталина факт странного исчезновения бывшего заместителя Власова вскоре после сообщения немцами о пленении командующего 2 ударной армией приобретал во вновь открывшихся обстоятельствах совершенно иной, особый смысл

Служба под началом неожиданно открывшегося «двурушника и изменника Родины»; проваленная операция армии, когда были все предпосылки к успеху; наконец донесения и сигналы наверх о плохом руководстве корпуса - всё это, похоже, выстраивалось для вождя в одну подозрительно странную цепочку совпадений. А что, если изменнические планы обоих зрели ещё тогда, и при удобном подвернувшемся моменте Лизюков последовал за своим бывшим начальником или сдался немцам, чтобы уйти от ответственности?

Зная склонность Сталина видеть измену и коварство даже там, где их не было, нетрудно представить себе, что именно так мог «великий вождь» истолковать сообщения о том, что командир 2 ТК исчез, и «больше его никто не видел». В перевёрнутой системе ценностей, где презумпция невиновности стала буржуазным анахронизмом, а обстоятельства исчезновения генерала противоречивы и туманны никто не смог бы доказать Верховному, что Лизюков не мог перейти на сторону врага. Сообщения же о гибели Лизюкова, да ещё «со слов», были доказательством лишь для простачка, поддавшегося на удочку коварной провокации немецкой разведки, но не для Сталина. Вероятно и факт нахождения вещевой книжки Лизюкова в кармане убитого не был для вождя доказательством: ведь опознать труп было невозможно… Значит такую находку вполне можно было подстроить специально, чтобы инсценировать гибель

Повторяю, что такими соображениями мог, на мой взгляд, руководствоваться Сталин, когда допытывался у Катукова, не «перебежал» ли Лизюков к немцам. Полагаю, читателю понятно, что автор этой статьи не разделяет этих подозрений, и привёл их лишь в качестве версии возможных причин недоверия Верховного главнокомандующего к своему генералу.

Кроме воспоминаний Катукова в советской мемуарной литературе есть ещё одна книга, в которой рассказывается о гибели генерала Лизюкова. Это мемуары Е.Ф.Ивановского «Атаку начинали танкисты». Увы, и эта книга не может быть названа достоверным источником в интересующем нас вопросе. С уважением относясь к её автору как к ветерану войны, я, тем не менее, не могу не заметить, что его версия рассматриваемых нами событий вступает в противоречие с фактами, изложенными в архивных документах. Не берусь судить о причинах этих несоответствий, но это так. Попробую показать это на конкретных примерах.

Первое, что бросается в глаза при прочтении главы о боях лета 1942 года под Воронежом, это то, что автор книги не ссылается на какие-либо архивные документы. Конечно он и не обязан был этого делать: ведь речь идёт о его личных воспоминаниях. Это, безусловно, так. Однако полное отсутствие в главе ссылок на документы говорит о том, что автор книги в описании интересующих нас событий целиком полагался только на свою память и не уточнял свои воспоминания имеющимися документами. И это спустя почти 40 лет после минувших боёв! Не удивительно, что при чтении интересующей нас главы мы находим много неточностей. Речь ниже пойдёт только о самых явных из них.

Автор книги говорит о судьбе генерала Лизюкова, заявляя, что последний погиб «именно вблизи деревни Медвежье», и что этот факт был документально подтверждён много лет спустя, хотя не приводит никаких ссылок на документы, оставляя читателю только одно - поверить ему на слово. Очевидно автор ссылается на заметку в Большой Советской энциклопедии, где только и было упоминание «близ села Медвежье», поскольку все другие источники говорят об обратном. Но следует ли считать заметку в энциклопедии документальным подтверждением? Вспомним, что даже дата гибели Лизюкова в энциклопедии указана неверно. Что касается обстоятельств гибели генерала, то автор книги словами «нашедшегося свидетеля» ещё раз кратко пересказывает общеизвестную версию, берущую своё начало из рассказа Мамаева.

Далее в тексте встречается явный «ляпсус», когда автор книги говорит о том, что на Лизюкове был одет «комбинезон без погон». Как можно было так выразиться? Неужели Ивановский забыл, что в 1942 году никаких погон на форме военнослужащих Красной Армии ещё и быть не могло? Представить это трудно. Наверное он имел ввиду: «без знаков различия», но написал – «без погон». Так мог выразиться, пожалуй, только человек, не сведущий в военных вопросах, например, литературный консультант. Но читал ли в таком случае этот пассаж сам Ивановский? Трудно сказать, но, во всяком случае, он этого «ляпсуса» не заметил.

Неточности и искажения в книге Ивановского дают определённый повод усомниться в достоверности некоторых описанных им эпизодов. Но ещё большие сомнения вызывает его трактовка действий штаба 2 ТК. после исчезновения Лизюкова.

Полковник Сухоручкин, проводивший в июле 1942 расследование обстоятельств гибели генерала Лизюкова, прямо заявил тогда о бездействии штаба 2 ТК. Читаем в материалах расследования:

«В штабе корпуса узнали об отсутствии генерала только в ночь на 24 июля.»,

или

«..Плохая организация управления и связи в бою, в результате чего оказалось возможным, что об отсутствии командира корпуса стало известно только лишь много часов спустя»,

или

«Непринятие действенных мер на организацию разведки боем, ночных поисков и т.д. со стороны штаба корпуса после того, как было обнаружено отсутствие командира корпуса».

Эта последняя цитата из документа заслуживает особого внимания. Ведь что мы читаем в книге Ивановского?

«Наступил вечер. Начштаба доложил по телефону о случившемся лично генерал-полковнику К.К.Рокоссовскому. Я предложил немедленно организовать поиск и, получив «добро», быстро снарядил на задание две группы пеших разведчиков. Они ушли в ночь.»

Как видим, автор книги через 40 с лишним лет после описываемых событий показывает нам действия штаба 2 ТК и свои лично в самом благоприятном свете. По его словам выходит, будто в штабе корпуса уже вечером 23 июля ( к сожалению, точных дат Ивановский опять же не приводит) знали об исчезновении Лизюкова (и поставили об этом в известность командующего Брянским фронтом), а он, как начальник разведотдела, немедленно организовал поиски пропавшего генерала. Дальше - больше. Ивановский утверждает, что именно его разведчики обнаружили подбитый танк Лизюкова, «обшарили местность метр за метром» и принесли не только вещевую книжку генерала, но и его планшетку с картой.

Однако архивные материалы не дают оснований для подобной трактовки событий.

В фондах 2 ТК., документы которого за интересующий период я тщательно изучил, за все годы исследований мне не встретился ни один документ, который хоть как-то подтверждал бы всё написанное Ивановским. Думаю, что такое ответственейшее задание, как выяснение судьбы пропавшего генерала, оставило бы свой след в виде докладных записок или донесений разведчиков, тем более, если бы они добыли такие важные свидетельства о которых сообщает читателю автор книги. Но ничего подобного в документах штаба 2 ТК. нет. Имеющиеся документы явно говорят нам о том, что штаб 2 ТК. не имел в те дни каких-либо достоверных данных о судьбе командира корпуса и не мог сообщить по этому вопросу чего-либо определённого.

Изучение же документов Брянского фронта даёт нам все основания утверждать, что версия Ивановского расходится с фактами. Из этих документов однозначно следует, что:

1. Вещевую книжку Лизюкова обнаружили разведчики 1-го, а не 2 ТК.

2. Планшетка Лизюкова с картой никем так и не была найдена.

3. Штаб 2 ТК. не предпринимал каких-либо разведпоисков ни вечером, ни в ночь на 24 июля, так как ничего не знал об исчезновении Лизюкова и только утром 24 июля организовал 2 танками Т-60 разведпоиск, который закончился ничем, так как танки были обстреляны, далеко продвинуться не смогли и вернулись назад..."

Кстати, архивные материалы не подтверждают и заявления Ивановского, что его разведчики видели, как оба танка ( Лизюкова и Ассорова) вошли в «разрыв» на линии фронта. Из документов следует, что, высадив командира танка, Лизюков и Ассоров вместе выехали из Большой Верейки в сторону высоты 188,5 на одном танке. Читаем в документах: «Здесь, в Большой Верейке из своего танка «КВ» он отдал приказание командиру 27 тбр. быстрее выдвигать бригаду и сказал, что сам с комиссаром на танке «КВ» пойдёт за ними. Танк командира корпуса никто не сопровождал…» Так что никакого второго танка после выхода из Большой Верейки уже не было! Был один танк, а не два. Поэтому тот факт, что разведчики 1 ТК видели свисающее из башни тело танкиста с 4 прямоугольниками в петлицах, позволяет нам практически однозначно утверждать, что найденный ими танк КВ был именно танком генерала Лизюкова. В докладной записке так и было написано, что на броне обнаруженного КВ «находился труп полкового комиссара Ассорова». Но о свидетельствах разведчиков 89 тбр. штабу 2 ТК. и Брянского фронта стало известно далеко не сразу. Прошло, по крайней мере, несколько дней, прежде чем важное сообщение разведчиков 89 тбр. через штаб бригады и штаб корпуса достигло, наконец, штаба Брянского фронта. К этому времени уточнить возможное место захоронения Лизюкова стало уже невозможно, так как район боевых действий был оставлен противнику.

Несогласованность действий, отсутствие связи и взаимодействия между танковыми корпусами, а также то, что штаб 2 ТК., сам пребывая в полном неведении, не сообщил соседям об исчезновении Лизюкова вовремя, привели к тому, что ни в штабе 1 ТК., ни тем более в 89 тбр. никто не знал, что командир соседнего танкового корпуса пропал, в то время как разведчики 89 тбр., тоже сами того не зная, обнаружили его подбитый танк и вскоре захоронили неопознанный труп человека, которым, скорее всего, и был генерал Лизюков.

Версия Ивановского по ряду важных деталей расходится с документами, поэтому относиться к ней следует критически. Задумаемся же и вот над чем: что в принципе отличает книгу мемуаров Ивановского и доклад Сухоручкина - эти два источника, из которых мы узнаём о судьбе Лизюкова и обстоятельствах его гибели?

Доклад Сухоручкина был написан вскоре после гибели Лизюкова по горячим следам с использованием показаний многих свидетелей последних часов жизни генерала.

Книга Ивановского вышла в 1984 году и в основе её были только личные воспоминания автора, записанные через 40 лет после интересующих нас событий, никак не подкреплённые документами.

Автор доклада полковник Сухоручкин не был заинтересованным лицом, поэтому проводил расследование объективно, с целью выяснить истину, а не покрыть виновных. Он прямо заявил об ответственности штаба 2 ТК. за непринятие своевременных мер по выяснению судьбы пропавшего командира корпуса.

Автор книги генерал армии Ивановский занимал в июле 1942 года должность начальника разведотдела в штабе 2 ТК.. Он в разговоре о судьбе Лизюкова - лицо объективно заинтересованное в том, чтобы показать действия штаба 2 ТК.( и свои лично) с лучшей стороны. Признать случившийся конфуз было бы неудобно…Вероятно, поэтому на страницах его книги штаб 2 ТК. уже вечером 23 июля поднимает тревогу, начальник штаба сообщает о случившемся командующему Брянским фронтом, а сам Ивановский быстро организует разведпоиски, после чего именно его разведчики находят вещевую книжку Лизюкова, а в придачу ещё и планшетку с картой. Такая версия случившегося звучит гораздо более притязательнее!

Наконец, ещё один довод. Задумаемся: для кого был написан доклад и для кого книга? Доклад Сухоручкина был совершенно секретным документом и адресован не «широкому кругу читателей», а замнаркома СССР генерал-лейтенанту Федоренко и военному совету Брянского фронта - адресатам, которым нужна была вся правда без всяких прикрас.

Книга Ивановского была издана стотысячным тиражом для миллионов советских читателей на излёте застойного времени. Не забудем, что в ту незабвенную пору советский человек мог читать только «проверенную» литературу. Одно это предполагает, что написать всю правду тогда автор книги не мог, даже если бы и захотел это сделать. Литературные консультанты, «товарищи из политуправления», наконец, работники «идеологического фронта» сделали бы всё возможное, чтобы в воспоминаниях участника войны были сглажены острые углы, обойдены молчанием неудобные факты, а у читателя не возникало бы всяческих «ненужных» вопросов. Поэтому как же можно было в то время написать в книге для массового читателя о том, что штаб корпуса долгое время не знал, что пропал важный генерал, а разведпоиски не были предприняты вовремя и были безуспешными? Пожалуй, такую правду миллионам советских читателей знать было бы совсем ни к чему... Может быть ещё и поэтому в книге Ивановского правда оказалась тесно переплетённой с вымыслом и разделить их не просто.

Критически относясь к рассказу Ивановского об активных действиях штаба 2 ТК после исчезновения Лизюкова, я, вместе с тем, считаю, что он правдиво описал многие другие эпизоды, которые, безусловно, представляют для исследователя большой интерес. Например, приведенный им в книге разговор Лизюкова с командиром 26 тбр. Бурдовым, скорее всего, проходил именно так, поскольку смысл и тон реплик Лизюкова в описании Ивановского подтверждаются подлинными радиограммами, посланными Лизюковым Бурдову. Я не сомневаюсь и в том, что Ивановский был свидетелем последних разговоров и распоряжений Лизюкова, отданных им утром 23 июля, и видел, как командир и комиссар 2 ТК., ещё сами того не зная, пошли навстречу своей гибели

Очевидно, что книга Ивановского является редким и важным свидетельством человека, видевшего Лизюкова в те роковые июльские дни 1942, но использовать её в историческом исследовании надо аккуратно. Автор книги утверждает, что то, что случилось с Лизюковым под Землянском, произошло на его глазах, но… что Ивановский имеет ввиду? Свидетелем гибели Лизюкова он не был и даже не видел, как танк командира приближался к передовой ( из текста книги следует, что это видели его разведчики, но не он сам)!

Выходит, под словом «случилось» Ивановский подразумевает разговор Лизюкова с Рокоссовским и Бурдовым и принятие командиром 2 ТК решения ехать в расположение 26 тбр. Описанный Ивановским разговор происходил, скорее всего, на КП 2 ТК. в деревне Крещенка. Вероятно именно здесь Ивановский и видел, как полковой комиссар Ассоров выехал на втором танке вслед за Лизюковым. Я не подвергаю сомнению это его утверждение. Но из Большой Верейки Лизюков и Ассоров вышли уже на одном танке КВ.

Характерно, что сам Ивановский, первоначально сказав о двух вышедших вперёд танках, далее ни слова не говорит ни о судьбе Ассорова, ни об обнаружении второго подбитого танка. Где же тогда был этот второй танк? Ведь разведчики Ивановского, как он утверждает, «обшарили местность метр за метром», нашли планшетку и вещкнижку, однако не заметили на поле второго подбитого танка…Как это объяснить? Не мог же Ассоров бросить своего командира в подбитом танке и уехать дальше? Увы, Ивановский больше ничего не объясняет. Рассказывая о поисках Лизюкова, он уже не говорит о танке Ассорова словно его никогда и не было.

Интересно отметить, что версии Катукова и Ивановского, изложенные ими в своих книгах, противоречат даже друг другу. Катуков, как бывший командир 1 ТК., не говорит ни слова о действиях штаба 2 ТК, говоря только о заслугах своих танкистов. Ивановский делает то же самое с точностью до наоборот. Если верить одному автору, то выходит, что нельзя верить другому! Совместить же обе версии в одно стройное и логичное объяснение случившегося никак не удаётся, даже если очень этого захотеть.

По Катукову выходит, что подбитый танк Лизюкова был сразу же эвакуирован вместе со всем экипажем танкистами 1 ТК., а сам Лизюков похоронен на кладбище; а по Ивановскому – что его разведчики позже обнаружили подбитый и обгоревший танк Лизюкова на поле боя без каких-либо следов экипажа, а сам генерал был убит, но не опознан, поэтому похоронен вместе с другими найденными на поле боя солдатами в братской могиле.

Если танкисты Катукова оттащили КВ Лизюкова вместе со всем экипажем в тыл, то как же тогда могли разведчики 2 ТК. найти в поле планшетку с картой и вещевую книжку генерала! Получается, что самого генерала с поля боя «вытащили», но почему-то при этом выбросили из танка его документы! Но ведь это чепуха! Так кому же тогда верить? ( Характерно, что Ивановский никак не комментирует версию Катукова, появившуюся ранее, хотя ему многое можно было бы в ней оспорить… )

Тщательный и подробный анализ приведённых выше книг ещё раз подтверждает известную истину о том, что мемуары – источник не слишком надёжный и относиться к ним надо с осторожностью.

Через много лет после начала поиска, когда у меня появилась возможность работать с немецкими документами, я смог взглянуть на события лета 1942 года под Воронежом, так сказать, с другой стороны. В первую очередь меня интересовала тема боёв 5 танковой армии и последующих за ними наступательных операций наших войск на левом крыле Брянского фронта в июле, августе 1942 года. Просматривая множество самых различных материалов, я испытывал определённое волнение: а что если в немецких документах мне неожиданно встретится какое-либо упоминание и о личной судьбе Лизюкова?

Боевые действия июля, августа 1942 года довольно подробно отражены в документах немецких дивизий, которые противостояли нашим войскам на этом участке. Помимо оперативных, в приложениях к дивизионным журналам боевых действий мне неоднократно встречались документы другого рода. Это были сообщения о захваченных трофеях, картах и других штабных документах, а также протоколы допроса военнопленных, с указанием их анкетных данных и части, где они служили. Эти документы представляют собой особый интерес, поскольку позволяют установить не только то, что тот или иной военнослужащий не пропал без вести, а попал в плен, но и дают возможность по косвенным признакам определить судьбу лиц, не названных по фамилиям.

2 танковый корпус, командиром которого стал Лизюков после расформирования 5 танковой армии, в наступательной операции опергруппы Брянского фронта вёл боевые действия против 387 немецкой пехотной дивизии. Выяснив это, я решил, что если где-либо и есть упоминание об убитом русском генерале, то такое упоминание следует искать в фонде 387 немецкой пехотной дивизии.

Зная, насколько ценными и информативными могут быть дивизионные документы, я рассчитывал в поисках возможных упоминаний о Лизюкове самым тщательным образом изучить журнал боевых действий, а также все донесения, сводки, приказы и радиограммы дивизии за 23-25 июля.

И тут, после стольких ценных находок, меня ждало полное разочарование. Оказалось, что фонда 387 пехотной дивизии в архиве вообще нет, поскольку документы этой дивизии не сохранились...Увы, мои надежды на то, что в документах 387 пд. я, вероятно, смогу найти хотя бы какое-то, даже косвенное упоминание о Лизюкове, рухнули сразу и бесповоротно.

В отсутствии документов 387 пд. остаётся только осмыслить их значение и возможную ценность для нашего поиска. Думаю, что если бы эти документы сохранились, то в них было бы упоминание хотя бы о том, что 23 июля в районе северо-восточнее Лебяжье был подбит русский тяжёлый танк, в котором у двух убитых офицеров были обнаружены ценные документы и карты с шифром. Но это всего лишь предположения.

В конце июля 1942 года 387 пд. входила в состав 7 армейского корпуса, и, в поисках возможных донесений из дивизии «наверх», я решил просмотреть корпусные документы. Их оказалось много, значительно больше, чем бывает в фондах дивизий, но, увы, они были значительно менее детальными. И самое главное: донесений из 387 пд. за интересующий меня период там тоже не было. Я просмотрел сотни страниц корпусных документов с самыми различными отчётами о боевых действиях и донесениями о многих боевых эпизодах, но за всё это время мне так и не встретилось каких-либо упоминаний о генерале Лизюкове.

Отсутствие результата, как известно, тоже результат. Исходя из этого отрицательного результата, мы можем, по крайней мере, сделать следующие выводы.

1. Если бы генерал-майор Лизюков оказался у немцев в плену, то об этом важном пленном непременно сообщили бы не только из 387 пехотной дивизии в корпус, но и из корпуса в штаб 2 полевой армии. Таких сообщений я не обнаружил. Это обстоятельство ещё раз косвенно подтверждает, что генерал Лизюков не был захвачен в плен и не пропал без вести, а погиб.

2. Вероятно, после гибели Лизюкова немецкие автоматчики, срезавшие у него и комиссара Ассорова планшетки, посчитали найденные документы достаточно ценными трофеями и забрали их с собой в подтверждение своей удачи, но они не заинтересовались личными документами убитых и поэтому не вытащили из кармана комбинезона Лизюкова его вещевую книжку.

Исходя из этого, можно предположить, что командование противника, хоть и получило в свои руки важные документы и карты, но так никогда и не узнало о том, что взяты они были у убитых командира и комиссара 2 танкового корпуса. Имя Лизюкова было известно немецкому командованию ещё по предыдущим боям 5 танковой армии, и нет сомнения в том, что противник использовал бы факт гибели Лизюкова в пропагандистских целях, если бы узнал об этом. Однако этого не было. Следовательно, о гибели Лизюкова немецкое командование не знало.

Работа в национальном архиве США позволила мне использовать в своих поисках и совершенно неожиданный источник. Дело в том, что в фондах трофейных документов этого архива хранятся уникальные фотографии немецкой аэрофотосъёмки нашей территории времён войны. Не слишком надеясь на то, что немцы когда-либо фотографировали район Сухой Верейки, а тем более, что эти фотографии вообще сохранились, я, тем не менее, решил на всякий случай поинтересоваться, есть ли в каталоге аэрофотоснимков хоть что-то, что я бы мог использовать в работе над книгой. И был поражён.

Аэрофотоснимок района Лебяжье и рощи у выс. 188,5
Немецкий аэрофотоснимок района Лебяжье и рощи у высоты 188,5.
Дата: 28 июля 1942 г. 7:12 утра по Берлинскому времени.
На снимке видна дорога от Большой Верейки на Сомово. Сейчас у южного отрога рощи в эту дорогу
вливается построенное после войны шоссе от Новоживотинного у реки Дон.

Практически вся местность в районе линии фронта от Дона до реки Кшень была сфотографирована противником. Я начал внимательно изучать каталог нужного мне квадрата карты и выбирать конкретные районы участка фронта, где вели бои 1 и 2 танковые корпуса. После тщательного отбора, я заказал коробку аэрофотоснимков с наиболее важными для меня характеристиками: районом съёмки, датой, качеством снимков и масштабом. Через день из специального хранилища мне принесли эту коробку, и я увидел подлинные немецкие снимки нужной мне серии…Около 60 фотографий подробно фиксировали работу немецкого самолёта-разведчика, когда он методично летал над линией фронта и производил аэрофотосъёмку обширного района на Сухой Верейке, в том числе и района Лебяжье, Большой Верейки и Каверья. Аэрофотосъёмка производилась противником ранним утром 28 июля, то есть через 5 дней после гибели Лизюкова.

Разложив фотографии в нужной последовательности, я нашёл и снимок высоты 188,5 вместе с рощей, западнее её. Качество фотографии было очень высоким, съёмка велась в безоблачную погоду, и большой квадратный аэрофотоснимок, очевидно, сделанный с широкого негатива, позволял увидеть многое. С помощью большой лупы я стал внимательно изучать местность, пристально рассматривая каждую мелкую деталь. Это было волнительно: я чётко различал огромные воронки от авиабомб, тонкие ломаные линии окопов, противотанковые рвы… В это было трудно поверить, но через 60 с лишним лет после войны я фактически оказался в самолёте, летевшем над линией фронта, и с высоты в 5-6 километров своими глазами увидел поле недавнего боя именно таким, каким оно было в тот день 28 июля 1942 года.

Дорога, идущая от Большой Верейки на Сомово, была сплошь изъезжена, с многочисленными колеями, отходящими в сторону. И на дороге и около неё иногда попадались тёмные прямоугольники танков или автомашин. Тщательно, сантиметр за сантиметром я просматривал на фотографии местность, продвигаясь в общем направлении наступления 2 танкового корпуса - на юго-запад.

И вдруг справа от дороги, недалеко от южной опушки рощи, что западнее высоты 188,5 я увидел в поле одинокий чёрный прямоугольник. Его контуры чётко выделялись на белесом фоне поля, а большой размер говорил о том, что это был крупный объект, такой как танк или грузовик. Но вряд ли мог грузовик оказаться так далеко от дороги в середине поросшего высокой рожью поля…. Вероятно, это был танк и, судя по размерам чёрного прямоугольника, средний или тяжёлый

Догадка кольнула меня. Я ещё раз осмотрел местность вокруг, но других чёрных прямоугольников на поле вблизи рощи не было. Неужели я смотрел на подбитый КВ Лизюкова?! Может ли такое быть? Я сопоставил факты.

Лизюков погиб 23 июля. Аэрофотоснимок был сделан 28 июля. Прошло 5 дней. Судя по материалам расследования полковника Сухоручкина, танк Лизюкова к началу августа так и не был обнаружен, значит, не был и эвакуирован с поля боя ( проанализировав выше отрывок из книги Катукова и обнаружив в нём целый ряд расхождений с фактами, я думаю, можно сказать, что утверждение Катукова о том, что танк Лизюкова был сразу после боя эвакуирован с передовой, вряд ли соответствует действительности). Утром 26 июля наши войска отступили из этого района, оставив поле боя противнику, и эвакуировать подбитую технику стало невозможно. Скорее всего, КВ Лизюкова оставался в день аэрофотосъёмки на том же самом месте, где он был подбит 23 июля. Если это так, то он был на фотографии, которую я держал в руках. Пусть даже не в том месте, где я увидел одинокий чёрный прямоугольник, пусть в другом, но, по крайней мере, где-то он всё же стоял на поле, на которое я смотрел с высоты в несколько километров.

Увы, подобных фотографий у нашего командования не было, запросы на авиаразведку оставались по большей части без ответа. ( За все годы работы в Подольском архиве я ни разу не встречал аэрофотоснимков интересующего меня района ни в документах наземных, ни в документах военно-воздушных частей фронта)

Я ещё и ещё раз внимательно рассматривал чёрный прямоугольник в поле. Если это тот самый танк, на котором утром 23 июля вышел из Большой Верейки командир 2 ТК, то тогда место, где стоял КВ и есть место гибели генерала Лизюкова. Иногда мне казалось, что я различаю характерный силуэт танка: переднюю и заднюю часть, башню и даже ствол, но опять и опять я отводил лупу в сторону и понимал, что ничего этого на самом деле я не вижу, что все эти очертания мне только хочется видеть. Увы, в отличие от лётчиков, производивших съёмку, снизиться и рассмотреть тот чёрный прямоугольник поближе я не мог

Видел ли я на фотографии подбитый танк Лизюкова? Утверждать этого я не могу. Это мог быть и совсем другой танк. Более того, однозначно утверждать, что чёрный прямоугольник в поле - это танк, тоже нельзя. Я мог только предполагать, что, вероятно, вижу место гибели командира и комиссара 2 танкового корпуса.

Рассматривая тогда большой немецкий аэрофотоснимок, я испытал странное чувство: здесь, в Вашингтоне, за тридевять земель от дома и через десятки прошедших после войны лет, я вдруг реально оказался в июле 42 года и из кабины немецкого самолёта разведчика увидел поле последнего боя генерала Лизюкова. С момента его гибели прошло больше шести десятилетий, однако до сих пор эта фотография является, пожалуй, самым ценным свидетельством, которое помогло бы найти ответ на вопрос: где погиб генерал Лизюков?

Но вернёмся к августу 1942 года. Вскоре после гибели Лизюкова в наркомат обороны поступило письмо от (как пишет Кривицкий) инженер-капитана Цветановича, служившего в автобронетанковом отделе 5 танковой армии ( видимо Кривицкий ошибается, поскольку в танковой армии не было автобронетанкового отдела. Скорее всего, речь здесь идёт об автобронетанковом отделе штаба Брянского фронта).

Судя по тому, что в документах официального расследования штаба Брянского фронта нет никаких упоминаний о показаниях Цветановича, его письмо появилось только после завершения работы полковника Сухоручкина. В письме Цветановича приводились некоторые детали, которые могли отчасти объяснить мотивы, по которым генерал Лизюков лично пошёл на своём танке вперёд. Приказы, отданные командиру 2 ТК. ( командующим оперативной группы Брянского фронта генерал-лейтенантом Чибисовым), пишет Цветанович, были по форме и содержанию оскорбительны для чести Лизюкова…

Однако особый интерес представляет для нас та часть письма, где говорится об обстоятельствах гибели генерала. Цветанович приводит в письме следующее описание последних минут генерала Лизюкова. (За все годы работы в Подольском архиве мне не удалось найти указанное письмо, поэтому его дальнейший текст я привожу целиком по А. Кривицкому)

«Из всего экипажа танка вернулся раненый механик-водитель этого танка и рассказал, что машина была подбита прямым попаданием бронебойной болванки. Экипаж получил приказ от генерал-майора Лизюкова покинуть танк. Стрелок-радист при выходе из танка был убит. Тов. Лизюков при выходе из танка был убит автоматчиками»

Проанализируем приведённое Цветановичем описание. Судя по всему, в основе его опять же рассказ механика-водителя Мамаева, пересказанный Муссоровым, а затем, вероятно, ещё и ещё кем-то. Как видим, детали случившегося уже разнятся с описанием, приведённым в докладе Сухоручкина. По Цветановичу получается, что после попадания немецкого снаряда в танк, генерал Лизюков был ещё жив и отдал приказ экипажу о выходе из танка, а убит был уже позже. Но не является ли эта версия событий всего лишь следствием искажений, неизбежно возникших при пересказе случившегося с чужих слов? Увы, эта особенность в расследовании дела, когда единственный оставшийся в живых свидетель так и не был лично опрошен, стала тогда причиной многих недомолвок и домыслов.

У Константина Симонова находим яркое тому подтверждение. Он приводит письмо ветерана войны о запомнившейся ему одной встрече, произошедшей в конце июля 1942 года.

«Я тогда, в начале июля 1942 –го командовал взводом 76-мм. пушек 835 сп. 237 сд. В один из этих дней ( не помню точно числа) у меня произошла одна встреча, странным образом связанная с судьбой командарма Лизюкова. Взвод занимал огневую позицию где-то в районе села Ломов ( на самом деле Ломово. Примечание моё И.С.) Уже несколько суток шли тяжёлые танковые бои, и с каждым днём всё меньше становилось надежд на успех. Это чувствовалось даже далёкими от штабов солдатами. Кстати, может быть, именно солдат не переднем крае первым чувствует грозные симптомы неудачи. Впереди горели наши танки. Помню эти высокие траурные, чёрные как копоть, столбы дыма. В этот вечер на нашу огневую набрёл раненый в голову танкист. Присев на бруствер окопа, он, как водится, закурил и рассказал, что на его глазах погиб командарм –5, что он видел ( или даже сам участвовал в этом) как его обгорелый труп извлекали из сожжённого танка… Названа была и фамилия командарма – генерал Лизюков»

Из рассказа раненого танкиста выходит, будто танк сгорел, а обгорелый труп генерала был внутри боевой машины.

Далее сам Симонов приводит в книге услышанную им тогда, в июле 1942, версию рассказа механика-водителя. Как видно, этот рассказ Мамаева, пересказываемый устно много раз, был уже основательно искажён.

«Через 2 или 3 километра, когда он ( генерал Лизюков) подходил к опушке леса, его танк расстреляли в упор спрятанные в засаде немецкие орудия. Спасся только один башенный стрелок – он успел выскочить, забился в рожь и оттуда видел дальнейшее. По его словам, фашисты окружили танк, вытащили оттуда трупы погибших, в том числе труп Лизюкова, по документам поняли, что это генерал, и в доказательство того, что он убит, и что они забрали именно его документы, отрезали у трупа голову и взяли её с собой.»

Много лет спустя Симонов, вспоминая несколько дней проведённых им на Брянском фронте в июле 42, в пору, когда наши войска вели там тяжёлые и безуспешные бои, написал: « В этом эпизоде, рассказанном очень просто, было что-то одинокое и отчаянное, характерное для тех отчаянных дней»

После вывода о том, что генерал-майор Лизюков погиб, официальное расследование штаба Брянского фронта завершилось. Новый командир и комиссар корпуса спешно входили в курс дела. Война продолжалась, и надо было воевать дальше

Однако выводы комиссии так и не дали ответа на один из самых важных человеческих вопросов: где похоронен генерал Лизюков и…похоронен ли вообще. Тогда, в горячке боёв, после вывода о гибели командира 2 ТК., проводивших расследование лиц в гораздо большей степени интересовало, какие документы попали к врагу в результате гибели Лизюкова и Ассорова, чем то, были или не были похоронены погибшие.

Ничего определённого не было сообщено и жене Лизюкова, которая, согласно А. Кривицкому, «как ни добивалась, но не получила никаких уведомлений о гибели мужа». Уже после окончания войны она написала три письма Сталину с просьбой прояснить для неё судьбу Лизюкова, но ни на одно из них так и не получила ответа. В одном из этих писем она писала: «Я обращаюсь с просьбой. Я хочу знать: где и как погиб мой муж и где остался его труп?»

Сталин молчал, стена отчуждения образовалась вокруг имени Лизюкова, и многие военачальники предпочитали вообще не говорить на эту щекотливую тему. И только в 1947 году спустя 5 лет после гибели Лизюкова его жена неожиданно получила письмо от бывшего замкомандира 89 тбр. 1 танкового корпуса Н.В. Давиденко, в котором он рассказал о том, что труп генерала был найден. «Мои разведчики, - писал он, - принесли ко мне документ – вещевую книжку на имя генерал-майора Лизюкова, найденную на трупе»

Так был или не был похоронен генерал Лизюков? Этот мучительный вопрос так и остался для его вдовы незаживающей раной, потому что однозначного ответа на него она не получила до самой своей смерти. Между тем, в министерстве обороны уже тогда имелся документ, который мог внести ясность в этот вопрос, но вдова Лизюкова, вероятно, не имела возможности прочитать его.

Уже в самом конце войны или даже после неё в главное бронетанковое управление Красной армии была отправлена докладная записка об обстоятельствах гибели генерал-майора Лизюкова, но почти тридцать лет о её содержании широкому кругу исследователей ничего не было известно. И только в середине семидесятых годов благодаря книге Константина Симонова часть этой докладной записки стала достоянием гласности. Привожу её текст, подчеркнув в документе самое, на мой взгляд, важное по интересующей нас теме.

«В тот день, не имея сведений от прорвавшегося в район Гвоздёвских высот 89 танкового батальона 148 тбр., генерал Лизюков и полковой комиссар Ассоров на танке «КВ» выехали в направлении рощи, что западнее высоты 188,5, и в часть не возвратились. Из показаний бывшего заместителя командира танковой бригады гвардии полковника Давиденко Никиты Васильевича известно, что при действии его бригады в этом районе был обнаружен подбитый танк КВ, на броне которого находился труп полкового комиссара Ассорова, и примерно в ста метрах от танка находился неизвестный труп в комбинезоне с раздавленной головой. В комбинезоне была обнаружена вещевая книжка генерала Лизюкова. По приказанию гвардии полковника Давиденко указанный труп был доставлен на его НП и похоронен около рощи, что западнее высоты 188,5. Вскоре бригада из этого района была вынуждена отойти. Других данных о месте гибели и погребении генерала Лизюкова не имеется.»

Итак, мы вплотную приблизились к ответу на вопрос, где следует искать могилу генерала Лизюкова. На военной карте 1941 года точка с отметкой 188,5 обозначена в поле юго-восточнее села Лебяжье, приблизительно в 2200 метрах от церкви. Роща, западнее высоты 188,5, существует до сих пор, и её границы за послевоенные годы изменились мало. Гвардии-полковник Давиденко в 1942 году был заместителем командира 89 танковой бригады 1 танкового корпуса. 23 и 24 июля с исходных позиций у рощи южнее Лебяжье 89 тбр. вела наступательные бои северо-восточнее деревень Сомово и Большая Трещевка.

Чтобы наблюдать ход боевых действий НП командира бригады должен был находиться в пределах прямой видимости этих деревень, то есть с учётом постепенного повышения местности на юг, не далее чем в 2-3 километрах. При этом НП не мог находиться севернее южной оконечности рощи, так как обзор поля боя отсюда был бы невозможен. Следовательно вероятным местом для НП 89 тбр. могла быть точка на высоте южнее или юго-восточнее рощи. Если это было действительно так, то можно предположить, что доставленное на НП тело генерал-майора Лизюкова было, возможно, затем захоронено у ближайшей опушки южного отрога рощи, что находится южнее села Лебяжье.

Тогда, в разгар тяжёлых боёв, вряд ли оставили измотанные боями бойцы какую-либо иную память на могиле погибшего генерала, кроме холмика с фанерной звёздочкой и, в лучшем случае, надписью на табличке: было не до этого. А вскоре и вообще пришлось бригаде отходить из этого района, и могила Лизюкова осталась на местности, занятой немцами. Что стало с могилой в этот период, трудно сказать. В любом случае заботиться о ней было некому, и следы захоронения Лизюкова стали теряться. Земля проседала, осенние дожди размывали холмик, наверное, исчезла и надпись, если она ещё сохранилась к тому времени. А потом наступила зима, и могилу наверняка занесло глубоким снегом…

В январе 1943, опасаясь окружения, немецкие части оставили занимаемые позиции и быстро ушли на запад. Наши войска перешли к преследованию и без боя прошли по полям кровавых сражений лета 42 года, к тому времени густо занесённых снегом. Под снегом осталась и могила Лизюкова, и вряд ли кто-нибудь заметил её тогда. И только весной 1943, когда сошёл снег, можно было ещё найти место, где был похоронен генерал. Но вокруг уже не было войск: фронт ушёл далеко на запад. Позже стали возвращаться в разбитые деревни местные жители, но им было не до одинокого могильного холмика на лесной опушке: повсюду на полях лежали сотни ещё не захороненных трупов... Не удивительно, что могила Лизюкова постепенно совсем исчезла из виду и сравнялась с землёй: в пору, когда люди должны были думать о том, как выжить, им было не до мёртвых.

Удивительно другое: после освобождения местности, где проходили бои, со стороны военного командования не были предприняты тщательные поиски, чтобы разыскать могилу видного генерала, Героя Советского Союза и хоть как-то увековечить его память. По некоторым данным весной-летом 1943 года на места боёв выезжала вдова Лизюкова с группой специально привлечённых для этой поездки военнослужащих, но их попытки найти захоронение были неудачными.

Тем не менее ещё можно было найти свидетелей, которые могли бы показать, где был похоронен Лизюков (как видим, был жив полковник Давиденко, ведь письмо вдове Лизюкова он написал в 1947 году), но никаких шагов к установлению места захоронения генерала предпринято не было. И могила его окончательно затерялась…

Здесь, пожалуй, надо сказать о версии лейтенанта Нечаева, бывшего танкиста 1 гв. тбр. 1 танкового корпуса, утверждавшего через десятилетия после войны, что он лично видел, как тело Лизюкова было доставлено к Сухой Верейке и похоронено там под присмотром двух подполковников. Об этом Павел Нечаев написал письмо, которое достаточно известно Воронежским историкам и поисковикам. Нисколько не подвергая сомнению рассказ Павла Нечаева обо всём увиденном им, я всё же думаю, что нельзя однозначно утверждать, что в тот день он видел именно похороны Лизюкова.

Некоторые детали из рассказанного П. Нечаевым заставляют усомниться в этом. Прежде всего, Нечаев говорит о том, что его поразило, что убитые были одеты в новую офицерскую форму. Известно, что когда в тот день Лизюков пошёл в танке на поиски прорвавшейся вперёд танковой бригады, то на нём был танковый комбинезон на котором даже не было знаков различия, поэтому он не мог быть в новой офицерской форме.

Генерал Лизюков погиб восточнее большой рощи, что южнее Лебяжье, и представляется маловероятным, чтобы его тело оказалось бы в районе хутора Хрущёво, за более чем 5 километров к западу от места гибели, где, по словам П. Нечаева, и были обнаружены убитые танкисты. Нечаев пишет, что «подполковники перед погребением вынули документы из кармана мёртвого генерала и сняли звёзды с его одежды».

Но согласно архивным документам единственный найденный документ (вещевую книжку) разведчики обнаружили в комбинезоне мёртвого «красноармейца» ещё на месте гибели Лизюкова и тогда же захватили её с собой. Следовательно, никаких документов из кармана мёртвого генерала подполковники вытащить перед погребением никак не могли. Если бы это действительно было так, то об этом факте, скорее всего, стало бы известно полковнику Сухоручкину, проводившему расследование. Ещё раз подчеркну: никакого упоминания о том, где и при каких обстоятельствах был похоронен генерал Лизюков, в документах расследования нет.

Думаю, что Павел Нечаев стал в тот июльский день свидетелем погребения наших погибших танкистов-командиров. Но это не были похороны Александра Ильича Лизюкова.

Недавно я ещё раз выезжал на место гибели генерала Лизюкова и сделал там фотографии местности. Современное шоссе, выходящее из Большой Верейки на юг, точно повторяет дорогу, проходившую здесь во время войны. Обширное поле южнее Большой Верейки постепенно сужается до узкой горловины между рощами, по которой и сейчас проходит дорога. Из-за этой особенности местности танк Лизюкова мог продвигаться на юг только следуя направлению шоссе.

В самой узкой части поля восточный отрог рощи, что южнее Лебяжье, подходит к шоссе приблизительно на 200 метров. Можно смело предположить, что именно здесь противник и поставил в засаду противотанковые орудия, поскольку эта удобная позиция ( скрытность и танконедоступность из-за поросшего лесом оврага) давала возможность ограниченными силами удерживать важный рубеж и контролировать движение по дороге. Схожая позиция есть и южнее, где шоссе подходит к роще вплотную. Продвигаясь на юг вдоль шоссе, танк Лизюкова неизбежно должен был пройти мимо немецких противотанковых орудий своим правым бортом…

Очевидно, что увидев как по полю приближается к горловине между рощами одинокий КВ немцы решили подпустить его поближе и, используя выгодность своей позиции, внезапно открыли по нему огонь с близкой дистанции в борт. Вероятно снаряд, выпущенный не далее чем с 200 метров, поразил КВ в правую сторону башни…

Близостью опушки рощи можно также объяснить и тот факт, что немецкие автоматчики появились у подбитого танка очень быстро. Очевидно, не имея достаточных сил для того, чтобы удерживать фронт обороны на поле, немцы закрепились в роще, используя её как танконедоступное препятствие, и прикрывали свои противотанковые орудия группами автоматчиков. После того, как танк был подбит, вражеские автоматчики выскочили из рощи на поле и сразу открыли огонь по пытавшимся спастись членам экипажа Лизюкова. …

Исходя из обследования условий местности, можно с большой долей вероятности предположить, что КВ Лизюкова был подбит в самой узкой части поля между восточным отрогом рощи, подходящим к шоссе с запада, и развилкой современного шоссе на Скляево. Здесь же и было позже найдено его тело. Протяжённость опушки рощи в этом районе составляет около 1 километра. Может быть, именно здесь и следует искать могилу генерала Лизюкова?

Возможно ли сейчас сделать это? Трудный вопрос. Если даже начать сплошное перекапывание опушки рощи, то вполне вероятно, что можно будет и наткнуться на человеческие останки, ведь столько людей погибло здесь в войну. Но где гарантия, что это будут останки Лизюкова? Определить это невозможно…

Вопрос, как мне кажется, в другом. В силу сложившихся обстоятельств мы вряд ли сможем когда-нибудь точно установить, в каком именно месте находилась могила Лизюкова. Но в любом случае памятник ему должен, на мой взгляд, быть вблизи южной опушки рощи, что западнее высоты 188,5. Это место не только его вероятного захоронения, но, без сомнения, поле его последнего боя.

Почему же памятник генералу Лизюкову находится в 15 километрах от места его гибели и захоронения в деревне Медвежье? Кто и по чьей инициативе установил его здесь? Выскажу на этот счёт свои соображения.

В 2003 году я специально приезжал в деревню Медвежье, чтобы побывать у памятника Лизюкову. Вид памятника поразил меня своей обветшалостью: не удивительно – он был установлен почти 40 лет назад и, судя по его виду, давно не ремонтировался. Табличка на памятнике гласила: «Герою Советского Союза генерал-лейтенанту Лизюкову Александру Ильичу 1900-1942 от личного состава в/ч 33565 9 мая 1965 г.»

Я долго раздумывал над странным посвящением и предположил, что в тот далёкий уже год, когда вся страна широко отмечала двадцатилетие победы и военно-патриотическая работа была на подъёме, командование одной из воинских частей Воронежского гарнизона решило проявить инициативу и поставить ему памятник.

Район Лебяжье - Медвежье
Лебяжье и Медвежье на карте 1942 года

Теперь о выборе места для памятника. На мой взгляд деревня Медвежье была выбрана тогда не случайно. Думаю, что люди, по инициативе которых ставился памятник, знали, что в конце июля 1942 года в последней операции генерала Лизюкова деревня Медвежье имела для него особое значение. Его 2-й танковый корпус должен был во что бы то ни стало прорваться именно сюда. На сохранившейся в архиве карте штаба 2 ТК. стрела танкового наступления корпуса начиналась в Большой Верейке и, поворачивая за высотой 188,5 на юго-восток, заканчивалась в Медвежье, которое было обозначено как «задача дня 21.7.42.»

Наступление было безуспешным, бригады корпуса не смогли пробиться к намеченной цели днём, и тогда Лизюков поставил командирам бригад задачу совершить ночной рейд и всё-таки выйти к утру в Медвежье. Однако из всех частей корпуса вперёд своевременно выступила только одна 148 тбр., и ночной рейд обернулся для неё окружением. Бригада, оставляя на многокилометровом пути подбитые и сгоревшие танки, продвигалась вперёд, но силы её таяли с каждым часом. Отдельные танки 148 тбр. к утру 22 июля действительно дошли до Медвежье, но были окружены немцами и уничтожены…

Всего этого Лизюков не знал. Связи с бригадой не было, и он не находил себе места, понимая, что посланные им в прорыв танкисты ведут тяжёлый бой в одиночку, в тылу врага, а он не может помочь им. Всё внимание Лизюкова было приковано к деревне Медвежье, куда, по его предположениям, вышла 148 тбр. Именно на соединение с этой бригадой генерал Лизюков и выступил на танке КВ в то роковое утро 23 июля 1942 года, не подозревая, что идёт навстречу своей гибели.

На поле южнее отметки 188,5, ориентировочно между дорогой Большая Верейка-Сомово и большой рощей, что южнее Лебяжье, его танк попал под огонь замаскированных на её восточной опушке немецких противотанковых орудий. До Медвежьего Лизюков тогда так и не дошёл…

Думаю, что в 1965 году, когда принималось решение о том, где следует поставить памятник герою, люди, знавшие о его последних драматических днях, решили, что было бы глубоко символичным установить памятник именно в Медвежьем. Через 23 года после гибели генерала памятник Лизюкову появился в том самом месте, куда в далёком 42-м он так отчаянно и трудно пробивался. Вот, пожалуй, какими мотивами могли руководствоваться те, кто принял решение установить памятник Лизюкову в Медвежьем.

С уважением относясь к их решению, я всё же думаю, что справедливее было бы увидеть памятник генералу Лизюкову вблизи места его гибели и возможного захоронения, например у развилки Землянского шоссе на Большую Верейку. Это была бы память не только генералу Лизюкову, похороненному где-то поблизости в безымянной могиле. Многим нашим бойцам и командирам не досталось тогда даже этого.

Вспомним комиссара Ассорова, последним упоминанием о котором было лишь только то, что его мёртвое тело так и осталось свисать из башни разбитого танка…Где искать его останки?

Вспомним об убитом в танке механике-водителе и о стрелке-радисте, убитом во ржи… Их ведь после отхода наших войск никто не хоронил

Вспомним и о сотнях других воинов, оставшихся тогда лежать на политых кровью высотах не захороненными. Их стаскивали потом в огромные бомбовые воронки и наспех заваливали в осыпавшихся окопах, и не досталось им после смерти ни могилы, ни памятника. Их кости до сих пор лежат в земле и на огромном поле с отметкой 188,5.

Обелиск Лизюкову был бы здесь общим памятником для многих тысяч наших солдат, погибших и пропавших без вести в кровавых боях лета 1942 года на Сухой Верейке. Мы не вправе забыть их. Вечная им память!


Сдвижков И.Ю.
Статья опубликована в журнале «Военно-исторический архив» , №9-10, 2006 г.